Полтора часа, которые запомнились на всю жизнь: как ураган чуть не стёр Москву с лица Земли

Двадцатое июня 1998 года в Москве выдалось не просто жарким — он был липким, душным и каким-то тревожным.

Столбики термометров показывали под тридцать четыре градуса, воздух стоял плотный, как кисель, и даже вечером дышать было нечем.

Город парился, медленно засыпал в предвкушении выходных, и никто не знал, что это затишье перед самым страшным, что случалось со столицей за последние девяносто четыре года.

Метеорологи, правда, что-то бормотали про грозу. Но грозы в Москве летом — дело привычное. Никто не бил тревогу, не запускал сирены, не предупреждал по радио. А надо было.

Пока москвичи открывали окна пошире, надеясь поймать хоть какой-то ветерок, с юга приближалось нечто совсем иное.

Холодный фронт, пришедший откуда-то с Запада, нёс с собой температуру градусов на двенадцать ниже. И когда эти две воздушные стихии — тридцатичетырехградусный московский пекло и двадцатидвухградусная украинская свежесть — встретились, небо над столицей просто сошло с ума.

Двадцать один сорок пять: время «Ч»

В районе девяти сорока пяти вечера первые раскаты грома услышали в Серпухове и на южном Подмосковье. Потом — в Чехове, Подольске, Домодедово. К десяти часам стало ясно: это не просто шумная тучка. Это монстр.

Когда ветер набрал тридцать один метр в секунду, метеорологи понимающе закивали: шквал — серьёзная штука. Но для обычного человека тридцать один метр в секунду — это же больше ста километров в час.

Такая скорость уже не просто сбивает с ног. Она вырывает деревья, скручивает крыши, превращает обычную городскую улицу в поле боя.

Москва встретила ураган в полной темноте. Июнь, ночь, отключается свет — и остаются только вспышки молний, грохот и этот жуткий звук, который невозможно забыть: вой ветра, смешанный с треском падающих деревьев и звоном разбитых стёкол.

Полтора часа, которые запомнились на всю жизнь

Ураган бушевал в черте города примерно полтора часа. Это немного. Прогулка в кино. Время, за которое можно сварить пасту или доехать от центра до окраины в час пик.

Но для тех, кто оказался на улице в тот вечер, эти девяносто минут растянулись в вечность.

Самый пик пришёлся на период с половины одиннадцатого до одиннадцати. Ветер менялся, как сумасшедший: дул порывами, так, словно кто-то на небесах играл с феном, бешено вращая регулятор.

С неба лило как из ведра, град барабанил по крышам, а ветер нёс по городу всё, что плохо лежало. И то, что лежало хорошо — тоже нёс.

К трем часам ночи стихия наконец выдохлась и уползла на север области, оставив после себя руины, тишину и полное непонимание: что, чёрт возьми, только что произошло?

О чём молчали сводки новостей

Утро двадцать первого июня Москва встретила с открытым ртом. Город был неузнаваем.

Пятьдесят тысяч деревьев упало за эту ночь. Пятьдесят тысяч! Цифры такого масштаба трудно осознать, пока не выйдешь на улицу и не увидишь: проспекты перегорожены вековыми липами и тополями, дворы превратились в лесоповал, машины раздавлены, как консервные банки.

Люди шли на работу кружными путями, перелезая через стволы, пробираясь между рухнувшими кронами.

И это были не старые сухие палки. Это были мощные деревья, росшие десятилетиями. Ураган вырывал их с корнем или ломал пополам, как спички.

Кремль, символ несокрушимой власти, тоже пострадал. Двенадцать зубцов на кремлёвской стене — не выдержали. Можете себе представить?

Та стена, которая стоит со времён Ивана III, вдруг осталась без зубастой короны в некоторых местах. Упавшие деревья сделали своё дело.

Новодевичий монастырь — жемчужина московского зодчества — тоже принял на себя удар. С колоколен сорвало кресты.

Надгробия на кладбище были повалены или разбиты. Это место, где покоятся Гоголь, Чехов, Булгаков, в одночасье превратилось в поле битвы, только без войны.

Культурная столица под ударом

Большой театр. Та самая знаменитая квадрига Аполлона на портике, та самая история, та самая гордость. Крышу Большого театра посекло и порвало, как старую простыню.

Дождь заливал внутренние помещения. Рабочие потом ещё долго латали дыры и вычерпывали воду.

Большой Кремлёвский дворец не отстаёт: его кровля тоже пострадала серьёзно. Две главные сцены страны — и обе в руинах. Символично, не правда ли?

Обычные жилые дома — а их пострадало больше двух тысяч — лишились крыш, окон, балконов. Девятьсот пять домов остались без электричества. Сто девяносто три улицы утонули в темноте.

Троллейбусы не ходили, потому что контактная сеть была оборвана. Люди зажигали свечи, сидели в тишине и слушали, как за окнами всё ещё шумит, скрипит, падает.

Цифры, которые сложно произносить

Восемь человек погибли. По другим данным — одиннадцать. Более двухсот пострадали, попали в больницы с переломами, ушибами, черепно-мозговыми травмами.

Самое страшное — большинство этих смертей было случайным. Человек шёл по улице — дерево упало. Человек укрылся под навесом — крыша рухнула.

Человек ехал в машине — её накрыло бетонной плитой. Никто не ждал беды, никто не знал, что в ту ночь лучше остаться дома. И никто не предупредил.

А ущерб — миллиард рублей. По тем временам сумма огромная. Сейчас сказали бы, что миллиард — не деньги, но тогда, в девяносто восьмом, на эти деньги можно было построить что угодно. Вместо этого их потратили на то, чтобы просто вернуть город к жизни.

Тот самый урок, который усвоили слишком поздно

После урагана в Москве было тихо. Тишина стояла особенная — не спокойная, а ошеломлённая. Люди бродили среди обломков, не веря своим глазам. Власти молчали. Гидрометцентр оправдывался. Журналисты искали ответственных.

Главная же причина жертв и разрушений крылась в простой вещи: о надвигающемся кошмаре никто не знал. Росгидромет спрогнозировал обычную грозу — ну, гром, ну, молнии, ну, немного дождя.

А получилось то, что получилось. Потому что у метеорологов того времени не было ни достаточных данных, ни нормальной связи с городскими службами.

После двадцатого июня девяносто восьмого года власти Москвы, наконец, поняли: нужна своя метеослужба.

Не федеральная, где предупреждение пойдёт по бюрократическим кругам неделями, а своя — городская, быстрая, трезвая, которая в случае чего достучится до мэра, до МЧС, до каждого диспетчера. Так появилось Московское гидрометеобюро.

Слишком поздно, конечно. Но хоть кому-то урок пошёл впрок.

Тот ураган до сих пор вспоминают москвичи, которые его пережили. Когда летом темнеет небо и начинает дуть тревожный ветер, они невольно бросают взгляд на деревья за окном.

И проверяют, надёжно ли закрыты окна. И думают: а не случится ли снова той ночи, когда Москва на полтора часа превратилась в ад.