Сто тысяч смертей за две зимы: самая страшная эпидемия в истории Москвы

Москва, 1770 год. Екатерина Вторая воюет с турками, армия побеждает, империя расширяется. А в обозах, вместе с пушками и порохом, в Россию въезжает нечто совсем другое. Оно не гремит, не стреляет и не развевается на ветру. Оно ползёт. Тихо, незаметно, но неумолимо.

Чума.

Турецкий фронт стал её первым русским домом. Заболевали солдаты, заболевали офицеры. Кто-то умирал, и тела хоронили. Кто-то оставался жив и продолжал служить.

Вместе с ранеными, вместе с возвращавшимися полками, вместе с трофеями и просто с попутными возами чума двигалась на север. В Москву, которая тогда была старым, грязным, деревянным и тесным городом. Идеальное место для того, чтобы вспыхнуть.

Первый удар

Ноябрь. Московский генеральный госпиталь — это сейчас он стоит на месте госпиталя Бурденко, а тогда он был просто главной больницей города. Сюда привозят раненого офицера. Он умирает.

За ним умирает врач-прозектор Влас Евсеевский. Ещё один врач — Афанасий Шафонский — смотрит на это и понимает: он знает этот запах, эту бледность, эти чёрные пятна под мышками. Он видел это в учебниках. И он бьёт тревогу.

Никто не верит. Ну, какая чума в Москве? Это же не средневековье, в конце-то концов. В Европу она почти не заходит, в России — тем более. Но Шафонский настаивает. Он пишет рапорты.

Его вызывают к начальству, объясняются, отмахиваются. Мол, паника вредна, слухи сеять нельзя. Госпиталь закрывают на карантин, но уже поздно. Врачи, которые видели больных, уже вышли в город. Санитары уже сходили в трактиры. Трупы уже вывезли не туда. Чума вырвалась.

Город этого не замечает несколько недель. Умирают люди — ну, что тут такого, всегда кто-то умирает. Морозы встали, снег выпал, Рождество близко. Всё как обычно.

К весне 1771-го обычного ничего не осталось.

Город, которого боятся

Летом Москва превращается в больной организм. Болезнь не разбирает званий, но бедным достаётся больше всех. Центр города ещё как-то держится — у дворян есть кареты, дачи, возможность уехать подальше.

Многие так и делают: хватают детей, слуг и бегут в Петербург, в деревни, куда угодно. Но окраины, слободы, рабочие кварталы — это смерть.

Здесь живут плотно, по десять человек в избе, здесь не проветривают, здесь воду берут из одной колодки, здесь грязь — часть быта.

Болезнь приходит быстро. Сначала температура, потом слабость. Потом — бубоны. Эти чудовищные шишки под мышками, на шее, в паху. Они болят, они наливаются, они темнеют.

Человек горит в ознобе, бредит, не может двигаться. Кто-то умирает через день, кто-то через три. Если бубон вскрывается — есть шанс, что больной выживет. Но таких — единицы.

Власти пытаются наводить порядок. Въезд в Москву перекрыт. На заставах сидят солдаты и проверяют, куда кто едет.

Въезжающих сажают на шесть недель в карантин: даже если человек здоров, он должен отсидеть это время, чтобы убедиться, что не заболеет. Товары обрабатывают уксусом — считается, что он убивает заразу.

Деньги моют в уксусе. Письма, идущие из Москвы, окуривают дымом. Торговать разрешают только через специальные рогатки: продавец стоит по одну сторону, покупатель по другую, деньги кладут в банку с уксусом, товар тоже передают только через обработку.

Звучит смешно. Звучит как театр абсурда. Но это не театр, и смешно только тем, кто здоров. Остальные уже умирают.

Самое страшное — это мортусы. Так называли людей, которые собирали трупы. Им платили деньги, но желающих было мало. Мортусы ходили по домам, забирали тела, грузили на телеги и везли за город.

Там трупы сжигали или зарывали в огромных ямах. Мортусы носили балахоны из промасленной ткани, лица закрывали масками с уксусом. В народе их боялись больше, чем чумы: если пришли мортусы — значит, скоро смерть.

И никто не знает, что делать. Врачей — единицы. Лекарств — нет. Единственное спасение — не встречаться, не касаться, не дышать рядом.

Толпа у Варварских ворот

В какой-то момент люди перестают верить врачам. Они перестают верить чиновникам. Они перестают верить в порядок, в карантины, в уксус и дым. Остаётся только вера в Бога.

И есть место — Варварские ворота, где хранится икона Боголюбской Божией Матери. Говорят, она чудотворная. Говорят, если приложиться — исцелишься.

Тысячи людей идут к иконе. Они толкаются, дышат друг другу в лица, дети плачут, старухи молятся. Они прикасаются к образу, прикладывают платки, мажутся маслом из лампады.

Всё это — идеальные условия для распространения чумы. Но никто не думает об этом. Им кажется, что икона сильнее болезни.

Архиепископ Амвросий — умный, жёсткий человек — видит эту толпу и понимает, что она убивает себя и других. Он принимает решение: убрать икону, закрыть сбор денег, прекратить молебны.

Он делает это не из жестокости, а из холодного расчёта. Его расчёт верен: толпа — это рассадник.

Но толпа не понимает расчётов. Она видит только одно: у них отнимают последнюю надежду.

15 сентября 1771 года люди врываются в Кремль. Они громят монастыри, они ищут Амвросия. Тот прячется в Донском монастыре. Его находят, вытаскивают, избивают и убивают.

Это чумной бунт. Три дня Москвой правит не императрица и не губернатор, а озверевшая от страха и горя толпа. Только через три дня войскам удаётся взять ситуацию под контроль.

Генерал Еропкин подавляет бунт жёстко: около ста человек убиты, больше трёхсот — арестованы. Четверых казнят.

После этого в Москве наступает тишина. Но она не от страха перед властью — она от страха перед смертью.

Граф, который приехал

В конце сентября в Москву въезжает Григорий Орлов. Тот самый Орлов — фаворит Екатерины, красавец, гигант, человек, который помог императрице взойти на престол. Он не лекарь, не учёный, он военный и политик. Но у него есть полномочия, а главное — у него есть смелость.

Орлов не боится города, который боится всех. Он ходит по улицам, заезжает в больницы, разговаривает с больными, проверяет карантины. Он приказывает поднять жалованье врачам — чтобы те не разбегались.

Он вводит выплаты для заболевших — чтобы люди не скрывали болезнь и не пытались сбежать. Он открывает новые лазареты, закупает лекарства, наводит порядок в вывозе трупов.

Он не делает чудес. Он просто делает всё, что можно сделать в этой ситуации. И это работает. К ноябрю число смертей начинает падать. Город медленно, очень медленно, приходит в себя. К зиме эпидемия затихает.

Всего чума унесла, по разным подсчётам, от 50 до 100 тысяч человек. Это почти треть тогдашнего населения Москвы. Город пережил страшное. Но он выжил.

Что осталось после эпидемии

После всего этого осталась память. Не только о смерти. Осталась книга — «Описание моровой язвы», которую написал тот самый Афанасий Шафонский.

Он записал всё: как начиналась болезнь, как распространялась, как пытались лечить, как хоронили, как бунтовали. Это первый в России серьёзный медицинский трактат, написанный не на латыни, не для учёных, а для всех.

И он оказался гениальным — по нему будут учиться врачи ещё полвека.

Остался и пример Орлова. Человек, который мог остаться в Петербурге, но приехал. Мог сидеть в кабинете, но пошёл в чумной госпиталь. Мог приказать, но заплатил. Это не геройство в духе античных статуй, это просто работа, сделанная не для галочки.

Москва, пережившая чуму, стала другой. Она стала чище — начали требовать соблюдения санитарных норм. Она стала осторожнее — к болезням перестали относиться как к божьему наказанию, стали думать о причинах и последствиях.

И она стала жёстче — когда в следующий раз придёт беда, её уже не встретят толпой у иконы. Её встретят карантинами, врачами и холодным расчётом.

Чума 1771 года стала последней великой чумой Европы. В Москве она ушла, но оставила после себя не только могилы, но и науку, и урок. Урок, который город запомнил навсегда.