В фильмах сплошной обман: как в Москве жили настоящие бояре 17 века

Москва XVII века пахла деревом, дымом и квасом. В центре этого мира, в Кремле и на прилегающих аристократических улицах, обитали люди, от которых зависело всё. Бояре.

Человек со стороны, попади он в их жилище, решил бы, что ослеп. Золото, меха, драгоценные ткани — всё это сочеталось с такими привычками и обычаями, от которых у европейских послов волосы вставали дыбом. Но обо всём по порядку.

Дом-крепость, где пахнет церковью

Боярское подворье в ту пору напоминало маленькую деревню, обнесённую высоким забором. Внутри не только жилые хоромы, но и кухни, ледники, конюшни, амбары и десяток изб для челяди.

Сами бояре, даже самые богатые, предпочитали деревянные дома. Каменные палаты были редкостью — холодными казались, неуютными. Дерево же дышало, хранило тепло и было привычным с детства.

Войдя в такой дом, современный человек испытал бы культурный шок. Стены от пола до потолка покрыты иконами в тяжёлых серебряных и золотых окладах. Картин с пейзажами или портретами нет. Искусство только божественное.

Лавки вдоль стен, массивные столы, печь, расписанная изразцами. Никаких тебе стульев — сидеть на лавке считалось правильным. Постель, кстати, тоже была не у всех.

Спали на тех же лавках или на печи. Кровати появляются только к концу века и считаются баловством, почти греховной роскошью.

День, который начинается в темноте

Боярин просыпался, когда московские петухи ещё не отпели свою первую смену. В четыре-пять утра слуги уже топили печи и тащили в горницу ушаты с тёплой водой. Умыться — первое дело.

А затем самое важное — молитва. Долгая, с земными поклонами, с чтением правил в отдельной «крестовой» палате. Без этого ни шагу.

Позавтракав плотно (о еде чуть позже), боярин облачался в парадную ферязь — мешковатое платье с длинными рукавами, которое тащилось по полу.

В таком виде он выходил из дому и отправлялся либо в Кремль — в Боярскую думу или в приказ, — либо к царю на «государев двор» сидеть на лавках в ожидании, когда позовут. Это была работа. Нудная, тяжёлая, но без неё никак. Не явился на службу — опала, лишение поместий, позор.

Интереснее всего происходило после обеда. В Москве XVII века существовал строгий и незыблемый закон: после еды надо спать. И не просто вздремнуть, а увалиться на пару-тройку часов.

Иностранные дипломаты, привыкшие к деловой суете, приходили в ужас. Бояре же искренне верили: дневной сон — залог здоровья и долголетия. Проснувшись, снова молитва. Потом неспешные разговоры с домашними, проверка хозяйства, а к закату — снова спать.

Пир, который ужасал иностранцев

Лучше всего характер боярина виден за столом. Обед — святое время. На столах появлялось такое, что современному ресторатору и не снилось.

Жареные лебеди целиком, кабаньи головы в хрене, осетры в несколько аршин длиной, икра паюсная ведрами, бесконечные пироги с начинками от каши до минтая, соленья, каши, блины. И всё это вперемешку. Порядка подачи, кажется, не существовало вовсе.

Ели руками. Вилок в Москве тогда не знали. Индивидуальных тарелок — тоже. Перед каждым ставили деревянную или серебряную миску, а из общих блюд гости хватали куски пальцами.

Своей ложкой — из общей миски. Этикет, каким его знают в Европе, отсутствовал напрочь. Иностранные послы, оставившие записки, дружно описывали одну и ту же картину: знатные бояре, отягощённые званием и годами, за столом рыгали, сморкались прямо в скатерть, громко зевали, а кости бросали под стол собакам, которые тут же бегали между ног гостей.

Самое дикое для европейца — отношение к выпивке. Считалось хорошим тоном напоить гостя в стельку. Хозяин, у которого гости уходили своими ногами, слыл скупцом и дурным человеком.

Настоящий боярин обязан был уговорить каждого, пока тот не свалится под стол или не начнёт блевать в угол. Водка в ту пору считалась напитком простонародья. Уважающие себя люди пили медовуху, пиво и привозные вина — романею, рейнское.

Женщины на этих пирах присутствовали, но на отдельной половине. Они не ели с мужчинами. Их роль была чисто церемониальной: в начале застолья боярыни выходили к гостям, подносили каждому чарку, кланялись и немедленно исчезали до конца вечера. Мужчинам даже видеть чужих жён считалось неприличным.

Женщины в тереме: красота как маскарь

О жизни боярынь ходили легенды. И почти все они правдивы. Девушка из знатной семьи росла в полной изоляции. Терем — отдельная половина дома, куда не ступала нога постороннего мужчины, даже родного брата.

Выходить на улицу одной запрещалось. Показаться незнакомцу — позор, который можно смыть только в монастыре.

Замуж выдавали по сговору, часто не видя жениха в глаза. Смотрели только на родословную и приданое. Любовь — понятие из сказок, к реальности не имеющее отношения. В новой семье женщина попадала под власть свекрови и мужа, который мог бить — и бил, считая это воспитанием.

При этом внешность боярыни того времени вызывает у историков улыбку. Идеал красоты был специфическим. Худоба считалась признаком болезни. Женщина должна быть дородной, пышной, широкой в кости.

Лицо обильно белили и румянили — причём до такой степени, что черты становились похожи на маску. Брови чернили, ресницы тоже. Своё лицо под этим слоем было почти не видно.

И это не было личным выбором. Выйти без белил и румян на люди — всё равно что сегодня выйти на работу голышом. Осудят. Засмеют. Признают бесноватой.

К концу века в Москве уже работала целая индустрия косметики. В лавках торговали специальными мазями, секретные рецепты которых передавались внутри семей и стоили бешеных денег.

Денег куры не клюют, а воли нет

Казалось бы, живи и радуйся. Самые богатые люди страны. Вотчины на тысячи крестьян. Собственные промыслы — в боярских имениях варили пиво, курили вино, делали поташ для пороха и выделывали кожу на экспорт.

В тверских вотчинах целые деревни занимались только тем, что ловили рыбу исключительно для боярского стола и не имели права продать ни единого карася на сторону.

Но была одна загвоздка. Боярин не мог уехать из Москвы без разрешения царя. Даже в собственную подмосковную вотчину, в двадцати верстах, требовалась специальная «отпускная грамота». Зачем?

А чтобы не вздумал сбежать, переметнуться к полякам, поднять бунт. Царь держал своих бояр на коротком поводке. Любой из них — заложник в золотой клетке.

И это ещё не всё. Карьера боярина зависела не от ума и не от заслуг. Действовало так называемое местничество. Твоё место на службе определялось исключительно тем, насколько знатен твой род и какое место занимали твои предки сто лет назад.

Получалась дичь: толковый воевода мог стоять ниже бездарного сопляка только потому, что у того прадед когда-то сидел ближе к царю. Это бесило всех, но отменить местничество удалось только в 1682 году, да и то с трудом.

И самое страшное — царская немилость. В любой момент, по доносу или просто из-за дурного настроения государя, самого знатного боярина могли схватить, сослать в Сибирь, отобрать все вотчины, а то и казнить.

Доставалось и всей родне. Поэтому каждый боярин ходил по тонкому льду. Кланялся, лебезил, дарил подарки нужным людям, плел интриги, писал доносы на соседей. Дружбы не существовало. Были временные союзы против общего врага.

К концу века: европейское платье и бритая борода

При царе Алексее Михайловиче, а потом при его сыне Федоре, старая жизнь начала трещать по швам. Боярам приказали брить бороды — для них это было почти что отрезать что-то жизненно важное.

Заставили носить короткое европейское платье вместо мешковатых ферязей. Ввели вилки и индивидуальные тарелки. Женщин начали выпускать из теремов на ассамблеи, где те могли говорить с мужчинами не прячась.

Старые бояре плакали и уходили в монастыри, где до самой смерти продолжали носить русское платье, есть руками и спать после обеда. Молодые, кто поумнее, быстро перестроились, надели парики и заговорили по-польски.

Так закончилась целая эпоха. Следующему поколению бояр предстояло стать уже просто дворянами — образованными, лощеными, но навсегда потерявшими ту странную, диковатую и по-своему прекрасную самобытность своих отцов.