Эти русские слова Набоков отказывался переводить: на английском просто терялся смысл
Великий и могучий сложно адаптировать.
Владимир Набоков прекрасно владел английским, писал на нем книги и годами преподавал русскую литературу американским студентам.
Но даже он признавал: есть русские слова, которые невозможно без потерь упаковать в один английский эквивалент.
Особенно его занимали «пошлость», «тоска» и странная для иностранца пара — «правда» и «истина».
«Пошлость» — гораздо хуже обычной безвкусицы
Для англоязычной аудитории Набоков иногда вообще оставлял это слово как poshlost. Потому что vulgar, banal или trite передавали лишь часть смысла.
В его понимании пошлость — не просто что-то некрасивое или примитивное. Это поддельная значительность: вещь хочет выглядеть умной, прекрасной и возвышенной, хотя внутри пусто.
Набоков формулировал это жестко:
«Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность».
Поэтому типичный пример для него — реклама, которая обещает купить вместе с новой вещью еще и семейное счастье.
С «тоской» переводчику еще веселее
Здесь одного английского слова Набоков тоже не находил. Toska у него растягивалась от тяжелой душевной муки без понятной причины до томления, желания, ностальгии и даже скуки.
Поэтому sadness слишком слабое, anguish захватывает только крайнее состояние, yearning — лишь желание чего-то недостижимого.
Русское слово одним движением собирает целый набор состояний, которые английскому приходится перечислять.
А «правда» и «истина» для английского вообще становятся одним словом
В английском чаще всего обе переводятся как truth. Для Набокова это было слишком грубо.
«Правду» он связывал скорее с обычной, земной правдой — тем, что соответствует фактам и справедливости в человеческом мире. А «истина» у него звучала уже почти философски — как нечто окончательное и внутреннее.
Говоря о Толстом, Набоков специально сохранял русские pravda и istina, чтобы англоязычные слушатели почувствовали разницу, которую один truth стирает.
Любопытно, что и сам Набоков как переводчик не любил делать текст удобнее ценой смысла. Если русский оборот звучал для иностранца непривычно, он предпочитал объяснить его в комментарии, а не заменить чем-нибудь приблизительно похожим.