Клеймо на лице и голова, обритая наполовину: каторжане до революции — как жили те, кого сослала царская семья

Каторга в России появилась при Петре I. Царь учредил ее артикулом 1715 года — за измену, побеги рекрутов и неуплату налогов отправляли на галеры. Пожизненная каторга полагалась тем, кто продолжал носить бороду и боярское платье.

Дочь Петра Елизавета добавила клеймение: на лице накалывали слово ВОР. Екатерина II усложнила систему — теперь буквы обозначали преступления. У — убийца, З — бунтовщик, И — изменник, КАТ — вор.

Каторжане вытравливали татуировки, но шрамы и расплывчатая краска оставались навсегда. Клеймить перестали в 1863 году, но унижение продолжили: каждому обривали половину головы. Даже если человек брился налысо, выбритая сторона была загорелой, а вторая — бледной.

С 1754 года пошел массовый заков в ножные кандалы. Делали это еще до отправки, затем гнали этапом по Кандальному тракту — через всю страну, от центра до Омска, Иркутска, Нерчинска. Путь занимал до полутора лет, и в зачет срока это время не шло. К середине XIX века ежегодно на каторгу отправляли уже десять-одиннадцать тысяч человек, везли по железной дороге.

Кандалы были разные. «Мелкозвон» — неформенные, их носили поверх одежды. Настоящие состояли из трех колец и четырех металлических штырей, их надевали под штаны поверх подштанников, через среднее кольцо пропускали ремень, который крепился к поясному.

Под кандалами обязательны были подкандальники — плотная кожа со шнуровкой. Достоевский писал, что они стоили шесть гривен серебром, но каждый арестант на них раскошеливался, потому что иначе ходить было невозможно. Кандалы снимали только с мертвого. Буйных и бессрочников дополнительно заковывали в ручные.

Условия отличались. Омский острог у Достоевского — довольно крепкие казармы. Нерчинская каторга у публициста Я. Пургина — продуваемые землянки и каменушки в ледяных ущельях Яблонового хребта. На Нижней Каре, по словам путешественника С. Максимова, жилье было гнилым, с протекающей крышей, ржавыми решетками и сгнившим крыльцом.

На Сахалине японец Самукава Котаро фиксировал: только построенные избы тут же растаскивались, сжигались в печах, кормили баландой, начальство считало, что слабые все равно помрут. Выживали сильные.

Первый разряд — срок свыше двенадцати лет, эти шли в рудники. Второй — от восьми до двенадцати, третий — от четырех до восьми. Бессрочники сидели отдельно. Каторжане работали на сереброплавильных заводах, солеварнях, строили Сибирскую железную дорогу, добывали уголь, возводили порты. За работу платили десять процентов — на прокорм.

На каторге сложилась иерархия. «Иванцы» — профессиональные преступники, не помнящие родства. Публицист Влас Дорошевич описывал их дерзкими, с вечно сдвинутым картузом и руками в карманах. Они захватывали теплые места — становились старостами, больничными служками, поварами, облагали остальных данью.

Начальство боролось с ними и к концу XIX века отрезало от кухни и власти. За «иванцами» шли «храпы» — карманники, воры, подельники. Часть из них откровенно шестерила перед «иванцами», таких звали «поддувалами». В самом низу стояли крестьяне и мещане — обычные люди, совершившие преступления. «Иванцы» презрительно называли их «шпанкой», на них сваливали самую тяжелую работу, отмечает Life.

Тюремный жаргон был уже тогда: пришить, шишка, стрельнуть, фартовый, баланда. Воровать у своих не считалось зазорным. А вот назвать человека пассивным гомосексуалистом — это было реальное оскорбление, за которое хватались за ножи.