«Меня гоняло по всей необъятной»: как Булгаков искал пропитание в странной Москве
Его слова — словно прямая дорога в те суровые 1920-е.
Москва и Булгаков — это не просто биографическая справка («жил, писал, умер»). Это сложный, почти болезненный роман. Он приехал в столицу осенью 1921 года, когда город был голодным, злым, неустроенным и фантастически интересным.
Булгаков не наблюдал Москву из окна пролетки — он прошел её пешком, сквозь коммуналки и полуподвалы, сквозь унизительный поиск работы и редкие минуты счастья от удачно написанной страницы.
Город как маршрут выживания
Лучше всего об этом сказал он сам.
Где я только не был! На Мясницкой сотни раз, на Варварке — в Деловом Дворе, на Старой Площади — в Центросоюзе, заезжал в Сокольники, швыряло меня и на Девичье Поле.
Меня гоняло по всей необъятной и странной столице одно желание — найти себе пропитание. И я его находил, правда скудное, неверное, зыбкое.
Находил его на самых фантастических и скоротечных, как чахотка, должностях, добывал его странными, утлыми способами, многие из которых теперь, когда мне полегчало, кажутся уже мне смешными.
Это не жалоба. В этих строках есть даже что-то почти авантюрное. «Фантастические и скоротечные, как чахотка, должности» — Булгаков смотрит на свою нищету с холодным, чуть усмехающимся любопытством писателя. Москва его гоняет, но он не сдается.
Чем Москва не Берлин?
Для Булгакова столица — не рациональный европейский город. Она живая, непредсказуемая, почти злая, но при этом электрически притягательная. В ней личное и общественное слиты в один тугой узел: коммунальная квартира становится моделью всего мироздания, а поиск хлеба оборачивается метафорой творческой борьбы.
Писатель мог уехать. Не уехал. Потому что именно здесь — на Мясницкой, на Старой площади, в сокольнических перелесках — он нашел не только пропитание (пусть «зыбкое»), но и свой язык, свою оптику, свою музу.
Москва как «нехорошая квартира» и бесконечная сцена
В конечном счете Булгаков показал Москву такой, какой ее никто до него не показывал. Это не парадный город империи и не советский плакат. Это пространство, где смешное соседствует с трагическим, абсурд — с бытом, а отчаяние — с удивительной внутренней силой.
Он остался в этом городе, хотя тот не раз давал ему повод уйти. И именно поэтому сегодня мы не можем представить одного без другого: Булгаков без Москвы был бы лишен своей жесткой, горькой и страстной интонации. А Москва без Булгакова — просто столица, у которой на один великий текст меньше.