«На штурм шли с молитвой»: воспоминания тех, кто прошёл через ад на «Норд-Осте»
С момента трагедии прошло более 20 лет, но забыть такое невозможно.
Осень 2002 года в Москве была шумной и яркой. Одним из главных событий культурной жизни стал мюзикл «Норд-Ост» в Театральном центре на Дубровке.
Для России это был почти символ нового времени: лицензированные мюзиклы только-только пробивались на сцену, а здесь — собственный, отечественный, масштабный, с живым оркестром, сложной сценографией и настоящей романтикой.
В основе сюжета был роман Вениамина Каверина «Два капитана» — история мальчика Саня Григорьева, который проходит через революцию, войну, блокаду и полярные экспедиции, чтобы расколоть вечный лед тайны пропавшей полярной экспедиции и спасти свою любовь.
Сцены сменяли друг друга: школьный двор, суровые северные льды, Москва сороковых, блокада Ленинграда. Всё это сопровождалось песнями, танцами и большим оркестром.
Публика выходила из зала с ощущением, что в российском театре открылась новая страница. У мюзикла были свои фанаты, люди приходили по нескольку раз. Для артистов и создателей «Норд-Ост» был не просто работой, а делом жизни.
А потом настал вечер 23 октября.
Вечер, который не закончился как обычно
В тот день в зале было почти полторы тысячи человек. Зрители, артисты, техники, администраторы. На сцене шёл первый акт: герои пели, оркестр играл, публика следила за происходящим. Всё шло по привычному сценарию, пока в зал не вошли люди в камуфляже и с оружием.
Сначала многие решили, что это часть спектакля. В мюзикле были сцены войны, военные костюмы, взрывы, стрельба — зрителя уже приучили к высокой динамике действия.
Но через секунды стало ясно, что это не театр. Зазвучали очереди, крики, боевики поднялись на сцену, кто-то из них выстрелил в воздух. Музыка оборвалась.
Здание оказалось захваченным.
Кто и зачем захватил «Норд-Ост»
Группу боевиков возглавлял Мовсар Бараев. В зал вошли мужчины и женщины, многие — в поясах смертников. Они заявили, что являются участниками чеченского вооружённого подполья и приехали в Москву, чтобы заставить российские власти прекратить войну в Чечне.
Их требования были предельно жёсткими: вывод войск, прекращение боевых действий. Силой давления стали сотни случайных людей, пришедших просто на мюзикл.
Зал в один момент превратился из театрального пространства в комнату ожидания смерти. Сцена стала штабом террористов, ряды кресел — местом, где заложники должны были сидеть часами и днями.
Террористы заявили, что здание заминировано, что они готовы погибнуть и унести с собой всех, кто находится внутри. С этого момента Дубровка стала центром внимания всей страны.
Трое суток в плену
Следующие часы и дни растянулись для заложников в бесконечность. В театре отключили свет и воду. Люди сидели в креслах, кто-то был вынужден лежать на полу.
Сцена частично освещалась прожекторами, там находились боевики, напротив них — зал, где сидели люди разных возрастов: от детей до пожилых.
Время от времени террористы разрешали вывести кого-то из зала в туалет. В отдельные моменты выпускали часть заложников: детей, беременных женщин, иностранцев.
Но основную массу людей удерживали внутри, подчёркивая, что именно они — главный аргумент, с которым боевики вышли к власти.
Переговоры шли по разным линиям. На место приезжали политики, представители правоохранительных органов, врачи, известные люди, которым доверяла часть общества.
В зале, среди заложников, находились и врачи, и медсёстры — они пытались помочь тем, кому становилось плохо, делились лекарствами, поддерживали других.
Усталость, обезвоживание, страх, неизвестность — всё это накатывало волнами. Люди не знали, чем закончится эта история, будет ли штурм, взорвут ли террористы здание, пойдут ли власти на уступки.
Штурм ранним утром
Рано утром 26 октября началось то, что потом ещё много лет будут обсуждать адвокаты, журналисты, чиновники, родственники погибших и выживших.
В вентиляционную систему и, по разным данным, через другие пути в здание начали закачивать специальный газ. Власти утверждали и утверждают, что делали это, чтобы обезвредить террористов и минимизировать потери среди заложников.
Газ подействовал и на боевиков, и на заложников. Люди теряли сознание прямо на своих местах. Кто-то пытался закрывать лицо одеждой, кто-то не успел ничего понять. Спецназовцы ворвались в здание, ликвидировали террористов, проверяли на наличие поясов смертников.
Всё, что происходило дальше, во многом стало второй частью трагедии.
Что пошло не так после штурма
Когда штурм закончился, сотни людей в зале были без сознания. Их выносили, выносили и выносили — на руках, на щитах, на дверях, на каких-то импровизированных носилках. Тела складывали на улице, на ступенях, около театра. Фотографии и видео этих минут потом облетят весь мир.
Одной из ключевых претензий к властям стало то, как была организована медицинская помощь. Многие заложники уже находились под действием сильнодействующего вещества, но врачи на месте не знали точный состав газа.
Информация о нём держалась в секрете. Это затрудняло оказание помощи, выбор препаратов, дозировку.
Людей грузили в автобусы и машины и везли по больницам Москвы. В некоторых больницах врачи узнавали, что к ним поступили заложники, только когда машины подъезжали к приёмному отделению.
Шла борьба за жизнь, но времени, сил и понимания происходящего не всегда хватало.
В итоге погибли 130 заложников. Все боевики были убиты. Для многих семей начался долгий, тяжёлый путь поиска родственников по больницам и моргам, а затем — борьба за правду и за признание ошибок.
Суд, Европейский суд и спор о газе
После трагедии начались расследования, суды, разборы действий спецслужб и медиков. Официальная позиция звучала так: другого выхода не было, жертвы — трагическая, но вынужденная цена за спасение сотен людей.
Родственники погибших и выжившие с этим не согласились. Они требовали раскрыть состав газа, детально расследовать ход операции, назвать имена ответственных за провалы в организации медицинской помощи. В российской судебной системе их жалобы, как правило, не приводили к кардинальным выводам.
Часть пострадавших обратилась в Европейский суд по правам человека. Там признали, что Россия имела право использовать силу для освобождения заложников, но вместе с тем указали на недостатки операции: отсутствие надлежащей подготовки к оказанию медицинской помощи, скрытность информации о газе и другие нарушения. Европейский суд присудил компенсации ряду заявителей.
Для родственников это было не столько вопросом денег, сколько признанием того, что события на Дубровке нельзя считать безупречно проведённой операцией.
Как трагедия изменила «Норд-Ост» и страну
Мюзикл пытались возродить. Создатели решили вернуть его на сцену через несколько месяцев после теракта. Казалось важным доказать, что жизнь сильнее страха. В зале повесили мемориальные доски, звучали слова памяти, спектакль шёл, но атмосфера уже была другой.
Многие зрители воспринимали «Норд-Ост» не только как историю о северных экспедициях и любви, а прежде всего как имя теракта. Название мюзикла стало символом трагедии, а не праздника. Через недолгое время постановку закрыли окончательно.
Сама Дубровка стала местом памяти. Каждый год в конце октября туда приходят люди: родственники погибших, бывшие заложники, жители Москвы.
Приносят цветы, зажигают свечи, читают имена. У здания сделали памятник. Для семей, потерявших близких, это не просто дата в календаре, а незаживающая рана.
Теракт на Дубровке повлиял и на отношение к безопасности в общественных местах. Усилились досмотры, рамки металлоискателей, контроль входа в театры, кинотеатры, торговые центры.
В общественном сознании укрепилось ощущение, что опасность может прийти в самое мирное пространство, в зал, где играют музыку и рассказывают о любви.
Люди, чьи истории редко попадают в сводки
«Наверное, в силу юного возраста мне достаточно просто было пережить эти события. А подруга моей мамы, которой тогда было около сорока лет, после освобождения долго пролежала в психиатрии. Не могу сказать, что меня до сих пор преследуют какие-то воспоминания... Дело в том, что через полгода мы вернулись на Дубровку. Когда восстановили концертный зал и запустили мюзикл, мы с родителями снова сходили на него. Я считал, что это посещение позволит мне попрощаться со всеми этим событиями. После этого действительно стало легче», — рассказал очевидец событий Аркадий Винокуров, которому тогда было всего 16 лет.
«Я фактически несколько суток не мог уснуть. Нам запрещали прятаться за стульями, наклоняться, а у меня не получается спать в сидячем положении. Из-за шока я почти не чувствовал жажду и голод. Уже в ночь на 26-е, на четвертые сутки, я плюнул на все, постелил на полу под креслами газетки и уснул. Через три часа началась газовая атака. Я лежал лицом вниз и, видимо, поэтому не надышался газом. Проснулся, когда меня кто-то тряс: "Можешь идти?" — "Да, могу". Пошел, шатаясь», — вспомнил актер мюзикла Марат Абдрахимов.
«Я считаю, что для ведения переговоров с вайнахами нужно было использовать вайнахскую сторону. Нужно было, чтобы пришел и мулла, чтобы пришел кто-то из людей нейтральных… Что-то, конечно, недоработано было... Надо было использовать возможности Героя Советского Союза Руслана Аушева. На все надо было идти ради спасения людей», — рассказывал Иосиф Кобзон, который вёл переговоры с террористами.
«С нашим подразделением всегда находится священник. Он каждый раз с молитвой повторяет, что нашими руками творится возмездие, добро, а мы наказываем зло. И мы в это верим, идем на штурм с молитвой», — рассказывал полковник Центра спецназначения ФСБ Виталий Демидкин.