Лица в Лялином переулке: кто наблюдает за прохожими больше ста лет

В Москве, в тихом Лялином переулке, стоит дом, который никак не назовёшь рядовым. Прохожие редко проходят мимо равнодушно — обязательно замедлят шаг, поднимут голову и застынут, разглядывая странные лица, выглядывающие с фасада.

Кто-то находит их мрачными, кто-то — лукавыми, но равнодушных не бывает. Это доходный дом Штейна, построенный больше ста лет назад и до сих пор хранящий характер своего времени.

Архитектор, который любил детали

Здание спроектировал Ольгерд Густавович Пиотрович — фигура в московской архитектуре заметная, но не столь громкая, как Фёдор Шехтель или Вильям Валькот.

Пиотрович работал на рубеже XIX—XX веков, когда модерн в России переживал свой расцвет, и умел то, что удаётся немногим: он наполнял фасады живыми, почти говорящими деталями, не превращая здание в вычурный музейный экспонат.

К 1910 году, когда началось строительство, Пиотрович уже имел репутацию мастера, способного соединить коммерческий расчёт заказчика с художественной смелостью.

Для дома в Лялином переулке он выбрал поздний модерн — стиль, который к тому времени начал обрастать барочными мотивами, становиться более тяжёлым, декоративным, но оттого не менее выразительным.

Облик, который запоминается

Фасад дома облицован керамической плиткой — приём, который в те годы считался не только красивым, но и практичным. Керамика не боялась московской копоти, не выцветала и придавала зданию солидный, основательный вид. Но главное здесь, конечно, не плитка.

Над окнами, в изогнутых рамах, расположились лепные маскароны. Каждый — отдельный характер. Где-то лицо хмурое, с насупленными бровями, где-то — с лёгкой усмешкой, где-то — почти античное, спокойное и отстранённое.

Глядя на них, трудно отделаться от мысли, что они следят за прохожими, ведут свой вековой разговор между собой.

В московской архитектуре дом с маскаронами — явление нередкое, но в Лялином переулке эти лица получились особенно живыми, словно архитектор знал каждого из этих персонажей лично.

Лепнина не ограничивается маскаронами: венки, растительные орнаменты, изящные завитки дополняют композицию, но не перегружают её. Пиотрович сумел найти ту грань, где модерн перестаёт быть просто «красивым» и становится запоминающимся, почти таинственным.

Кто такой Штейн

Своё название дом получил не от архитектора и не от первого владельца. Матвей Михайлович Штейн приобрёл здание уже после постройки, в 1913 году, и управлял им вплоть до революции.

О нём известно немного — как и о многих московских домовладельцах того времени, чьи имена остались лишь в адресных книгах да на табличках, которые потом сняли большевики.

Но фамилия закрепилась, и теперь «доходный дом Штейна» звучит для знатоков Москвы так же узнаваемо, как «дом Нирнзее» или «дом Исакова».

Доходным такой дом назывался неслучайно: квартиры сдавались внаём, приносили владельцу стабильный доход. В начале XX века это был распространённый способ вложения капитала, и архитекторы того времени умели проектировать здания так, чтобы они были и коммерчески успешными, и эстетически полноценными.

После 1917-го: от коммуны до наших дней

Революция перекроила московскую жизнь. Дом Штейна, как и тысячи других доходных домов, национализировали. В 1920—1930-е годы здесь размещался дом-коммуна Всероссийского союза строительных рабочих — учреждение, звучащее для того времени вполне логично. Бывшие владельцы и их квартиранты исчезли, а просторные комнаты превратились в коммунальные квартиры.

Долгие десятилетия дом жил обычной советской жизнью: общие кухни, соседи, которые знали друг о друге всё, стёртые ступени лестниц и облупившаяся местами лепнина. К счастью, до полной утраты декора дело не дошло — фасад, хоть и ветшал, но сохранил свой облик.

В 2000-е годы дом ждала реставрация. Маскароны очистили, керамическую плитку привели в порядок, и теперь Лялин переулок снова украшает здание, выглядящее почти так же, как при Пиотровиче.

Почему туда стоит прийти

Дом Штейна — не музей, не туристический объект с табличкой и кассой. Это обычный жилой дом, в котором люди до сих пор живут, выходят в магазин, выгуливают собак во дворе.

И в этом его особая ценность. Московская архитектура рубежа XIX—XX веков интересна не только парадными особняками в центре, но и вот такими зданиями в тихих переулках, которые сохранили дыхание своего времени без музейной стерильности.

Лялин переулок сам по себе располагает к неспешным прогулкам. Он не перегружен машинами, здесь нет суеты Садового кольца или толп на Чистых прудах.

Можно подойти, поднять голову, разглядывать лица на фасаде и думать о том, что сто лет назад какой-то архитектор сидел за столом, рисовал эскизы, спорил с заказчиком, подбирал оттенок плитки — и в итоге создал не просто доходный дом, а одну из самых узнаваемых и харизматичных построек московского модерна.

И маскароны по-прежнему смотрят на переулок. Иногда кажется, что они знают больше, чем когда-либо расскажут.